Общественно-политическая газета тосненского района
Сегодня:
16+
Свежий номер: № 77 (15145)

Солдаты Победы. Надежда Сычёва

Солдаты Победы. Надежда Сычёва

В преддверии Дня Победы «Тосненский вестник» и авторская студия «Пегас» расскажут вам о тех, кто пережил Великую Отечественную, кто так или иначе связан с Тосненским районом.

 

 

 

 

 

 

 

 

Судьба человека

Эмоций, мыслей не осталось никаких. Как будто, так и должно быть. Как будто все это в порядке вещей, давно известно и давно знакомо. Зимняя ночь, лес, рокот мотора, свет фар. Короткие, грубые, словно лай охрипшей собаки, приказы.

Что именно говорят эти люди, не разберешь. В голове многократно усиливающимся эхом гремит голос Лидии Ивановны. Почему, зачем она так кричит?.. Ах да, только что расстреляли ее мужа: глухой выстрел и тело – уже не человек – валится в траншею.

Свет от фонарика освещает кусок земли. За ним – пропасть. "Ты следующая" и раскаленное от мороза дуло винтовки касается затылка… аж передернуло…

Выстрел. Яркий свет. Яркий до тошноты. Водоворот, который крутит на одном месте: ни вверх, ни вниз. И вдруг снова: темно, холодно, больно. В памяти, как на проявленной фотографии, проступают нерезкие черты. Раздевали, везли, расстреливали… Да! Расстреливали! Выжила? Да! Выжила!

Лето 41-го

Что в этой жизни придется именно выживать, Надя поняла еще в детстве. Огромная семья – а их у мамы с папой было три сына и три дочки – в начале 30-х жила в Белой Церкви. На Украине тогда свирепствовал голод. Прокормить детей Марии Сидоровне и Ивану Петровичу было не под силу. А потому решили перебираться поближе к Ленинграду, к родственникам – в Волосово.

Отец устроился прорабом на стройку, при деле были старшие братья и сестры. Начали потихоньку обживаться, построили дом. Казалось, жизнь налаживается и страшное время голодомора далеко позади. 14-летняя Надежда была счастлива и беззаботна. Только что окончила шестой класс, планировала, как провести каникулы.

Лето 41-го круто изменило судьбу семьи, как, впрочем, судьбы миллионов семей. Дни полетели стремительно: голос Левитана, отступающие красноармейцы – оборванные, грязные, голодные, – навьюченные мешками и тюками обозы с беженцами. Эвакуация.

Сестра Вера уехала с солдатами во Ржев, где поступила в летную школу.

Брат Евгений работал механиком на аэродроме почти до самого прихода немцев. Попросили остаться в городе и отца. Он никогда не рассказывал почему. Почему к нему приходили странного вида люди, почему частенько он сам на время пропадал из дома.

– Может с партизанами был связан, может, нет, – говорит сегодня Надежда Ивановна Сычева. – Расспрашивать взрослых у нас было не принято. Знаю только, что эвакуировать нас должны были позже. Но не сложилось.

С каждым днем немцы были все ближе к Волосово. Их самолеты безнаказанно летали над городом: сбрасывали листовки, иногда обстреливали жителей из пулеметов.

В семье поняли, что эвакуироваться не успеют. Стали готовиться к приходу немцев. Сделали землянку в лесу, припрятали все более-менее ценные вещи, зарезали поросенка, а мясо закопали в доме. В землянке прожили чуть больше двух месяцев и вернулись в город. Немцы начали сжигать дома тех, кто отказывался выходить из леса.

– Собственного дома мы не узнали: окна разбиты, все вверх дном, что можно было утащить – утащено, – рассказывает Надежда Ивановна. – Даже поросенка выкопали, одна шкура от него осталась. Мы ее потом варили и ели.

Отец дома не пожил и недели. Повесткой его вызвали в комендатуру. Предлагали работать старостой – отказался. Однако немцы дали ему время подумать. Вызвали второй раз. Результат тот же. На третий терпение фашистов лопнуло.

Ивана Петровича привели домой, проститься с семьей. Больше своего отца Надежда не видела никогда. Соседка, эстонка по фамилии Бах, рассказывала, что его и еще двух мужчин конвой вел за общественную баню. Там и расстреляли…

Концлагерь. Побег

Начались тяжелые дни. Молодежь, тех, кто не успел уйти к партизанам, немцы отправляли на работы. Надежду, хотя она была маленькой и щупленькой, определили на самые тяжелые: дробить камни, рыть котлованы и траншеи. Сил оставалось все меньше.

– Две лопаты кину и стою минут двадцать, шатаюсь, – вспоминает Надежда Ивановна. – Офицер, который за нами следил, это заметил. Через день принес какую-то бумажку, на пальцах объяснил: приходи на радиоузел там работать будешь.

Несколько комнат радиоузла занимали немецкие офицеры, человек семь. Их надо было обстирывать, убирать комнаты, мыть посуду. Какое-то время все шло хорошо. Немцы не обижали маленькую русскую девочку, которую называли Наташа. Иногда даже подкармливали. Особенно приветлив был тот, который и устроил ее на эту работу. Все изменилось в одночасье.

Надя как обычно пришла в дом. Офицеров не было, и она принялась за уборку. Зашла в одну из комнат. На кровати знакомый немец, лежит в чем мать родила и к себе зовет: иди сюда, Наташа.

"Наташа" руки в ноги и бежать. Домой прибежала вся в слезах, рассказала матери. Та только головой покачала да вздохнула – почувствовала неладное. И действительно: через пару дней Надю вызвали в комендатуру. Нажаловался на нее улыбчивый немец.

В комендатуре уже никто не улыбался. Сказали просто: отец твой отказался с нами сотрудничать, ты не хочешь жить по нашим законам, значит, дорога тебе в концлагерь. В прохудившемся пальтишке, в отцовских хромовых сапогах с дырявыми подошвами ее вместе с тысячами юношей и девушек, вместе с лучшей подружкой Любкой отправили в лагерь.

Что за лагерь, не помнит, где-то рядом с Эстонией. Жили на скотном дворе, спали, как скотина, на полу на соломе. Мужчины по одну сторону загородки, женщины по другую. Кормили один раз в день. Давали баланду – воду, смешанную с мукой – и двести граммов сырого хлеба. Работали на строительстве дорог, которые немцы прокладывали через болота в направлении Ленинграда. Одни валили лес, другие укладывали камни.

– Молодые гансы злые были, наглые, – рассказывает Надежда Ивановна. – "Быстрее, быстрее" – ни минуты передышки. Пожилые жалели нас, иногда даже разрешали на хутор сбегать, картошки наворовать. Немец костер разожжет, а потом с нами сидит – греется и картошку ест.

От неимоверного перенапряжения, холода и голода люди в лагере стали умирать. Но трупов в бараке Надя не видела ни разу. Умерших попросту съедали. Плюс к этому пошла эпидемия туберкулеза. Молодой девчонке, в которой жизнь и так едва теплилась, зиму в таких условиях было не пережить. Уговорила подружку Любу бежать. Уж лучше в лесу замерзнуть, чем здесь помирать.

– Наш сарай охранял всего один солдат, – говорит Надежда Ивановна. – Весь обмотанный тряпьем, укутанный, в чунях. Пока он обойдет вокруг барака… Только он пошел делать обход, мы попросили ребят дверь открыть. Они поднажали – открыли.

Ни до, ни после этого случая Надежда не бегала так быстро. Километров пять они с Любой бежали куда глаза глядят, не разбирая дороги. Когда совсем было выбились из сил, заметили на опушке леса огонек. Постучались в дом. Дверь открыла женщина, пригласила войти. В комнате стол, на нем картошечка мелкая-мелкая и мох. Толчет женщина картошку, макает в мох и на плиту. Слюнки у девчонок так и потекли – давно не ели досыта. Пожалела тетенька беглянок, накормила, хотя у самой на печке пятеро ребятишек грелись. На прощанье хозяйка перевязала Надежде натертую ногу, указала куда идти.

Несколько часов шли по заснеженному лесу. Помогали друг другу. Одна вставала на колени, хваталась руками за палку, другая тащила подругу. Потом наоборот. Ближе к утру вышли к дороге, услышали русский мат. Оказалось, сено везут в Волосово, семь возов. Упросили мужиков спрятать их в телеге, довезти до города.

– Сколько ехали, не помню, – рассказывает Надежда Ивановна. – В лесу обморозила колени и ступни, от боли в голове все перемешалось. Помню, что оказались мы в подвале Любиного дома. Ее мать принесла нам миску с тем, что от немецкого ужина осталось. Так мы из-за этой похлебки чуть не разодрались: я к себе миску тяну, Любка к себе. Вспоминаю, и смешно становится, и слезы наворачиваются. Следующей ночью меня забрала мама. До дома везла на санках, самой мне было даже не встать.

Застенки гестапо

В доме уже вовсю хозяйничали немцы. Точнее, француз-наемник Вилли, начальник лагеря пленных в Волосове. А потому Надежду прятали в подвале. Обмороженные ноги пытались лечить народными средствами, но они мало помогали. И когда в дом пришли полицаи, убежать Надя не могла. Незваные гости даже обыск делать не стали, вручили матери повестку в комендатуру и сказали – если дочь не придет, всем вам будет хуже. Из комендатуры Надю с мамой отправили в немецкий госпиталь. Доктор выдал мазь и освобождение на две недели. Потихоньку девушка начала поправляться. На удивление, обратно в концлагерь немцы ее не отправили, а устроили в госпиталь санитаркой. Через какое-то время повадился к ней ходить Сергей Гусев, знакомый отца. Сначала вел обычные разговоры не о чем, а потом рассказал, что сотрудничает с партизанами.

– Надо, говорит, Надя, нашим ребятам йод, бинты, – вспоминает Надежда Ивановна. – Ну что ж, стала потихоньку таскать. Медикаменты, бланки какие-то, пропуска. Пишущую машинку как-то раз вынесла. Все это добро скидывала в мусорный ров. Ну а там уже ребята забирали.

Долго так продолжаться не могло. Немцы заподозрили неладное. И хотя в госпитале работало еще немало русских, взяли именно Надежду.

Свою роль здесь сыграло и то, что примерно в это же время в застенках гестапо оказался брат нашей героини Женя. До войны он работал на аэродроме. И перед тем, как немцы заняли Волосово, Евгений вместе с начальником аэродрома закопал важные чертежи, за которыми решено было вернуться позже. Из тыла за чертежами отправили десант из трех человек, среди которых был и брат Надежды Ивановны. Однако немцы словно знали об этом визите и взяли парашютистов на месте приземления.

Одним словом, биография у девочки была хуже не придумаешь: отец работать на немцев отказался, сама она бежала из концлагеря, брат был диверсантом. Для Нади начались страшные, мучительные дни в гестапо.

Шесть месяцев пыток, избиений, допросов. На очную ставку приводили даже мать и младших сестру и брата. Не щадили и их: травили каким-то едким газом, били. Надежде приписывали диверсии в немецком тылу, подрывы железнодорожных составов. Наверное, в гестапо она и погибла бы. Однако положение дел на фронте изменилось. Советские войска наступали, недалеко от города били "катюши". До освобождения Волосова оставалось дней пять, не больше.

Расстрел

Немцы нервничали. Из гестапо пленных перевели в обычную городскую тюрьму, куда согнали чуть ли не всех жителей города. Места не было даже чтобы присесть. Еды не давали, только воду. Стало понятно, что живыми заключенных фашисты не оставят. Народ гадал лишь об одном: будут расстреливать или просто сожгут тюрьму.

22 января, ближе к вечеру, пришли несколько немцев и власовцев. Назвали четырнадцать фамилий. Среди них оказалась и Надя. Смертников вывели из тюрьмы во внутренний дворик, заставили снять верхнюю одежду, связали руки за спиной. Подъехал транспортер на гусеничном ходу. Восемь километров до Терпелицкого леса палачи ехали вместе со своими жертвами.

– Привезли нас на полянку. Стоит одинокая сосна, луна светит, впереди противотанковая траншея, которую незадолго до войны выкопали, – Надежда Ивановна то место до сих пор помнит, как сейчас. – Выгрузили нас, расстреляли первого – мужа Лидии Ивановны Гороховой. Что тут началось! Крики, проклятия! Лидия Ивановна в истерике на землю упала. Ее тут и пристрелили. А я, скажу честно, как будто и не здесь. Все так безразлично стало. Стою спокойная-спокойная, и хоть бы слезинка была.

Надежду Ивановну расстреливал власовец по фамилии Терехов. Поставил на край траншеи, одной рукой придерживал, чтобы не упала, в другой держал винтовку. Откинул косу, дотронулся до затылка дулом. Холодный металл обжог кожу, Надежда чуть дернулась в сторону, прозвучал выстрел…

Этого "чуть" хватило – разрывная пуля прошла под правым ухом, раздробила челюсть и вышла из щеки. Надя потеряла сознание. Сколько прошло времени, как привозили других заключенных, сколько их здесь – расстрелянных – лежало, не помнит. Очнулась оттого, что кто-то волок ее за ногу.

– У меня сапоги были отцовские, видать, они моему палачу сильно понравились, – сегодня Надежда Ивановна говорит о той ночи спокойно. – Спрыгнул он в яму, меня из-под трупов достал и давай сапоги стягивать. Я воздуху-то хлебнула и очнулась. Так Терехов меня моими же сапогами и добивал. Сапогами и прикладом. И все по лицу.

Торопился очень Терехов, до конца девчушку не добил. А она снова потеряла сознание и очнулась только под утро. От мороза и боли пришла в себя. Еле-еле поднялась на колени, а дальше никак – руки за спиной связаны.

– И тут я для себя осознала – как жить-то хочется! – рассказывает Надежда Ивановна. – Начала молиться. Господи, говорю, посмотри на мои страдания, помоги. И, вы не поверите, в момент ремешок на руках развязался! Пощупала свои дырки в голове, кровь идет. Сняла с какой-то женщины платочек, перевязалась. Пиджак нашла, носки. Вылезала из ямы по трупам.

Сил не осталось совсем. До дома шла на автомате. Падала, теряла сознание, но снова вставала и шла. Сначала по дороге, потом по лесу, который был заминирован. Бог миловал и здесь. Мать изуродованную дочку, всю в крови и гное, поначалу не узнала. Это последнее, что помнит Надежда Ивановна.

События следующих нескольких дней слились в памяти в одно большое серое пятно. Ее куда-то волокли, чем-то обтирали, везли на санях, опять волокли. Когда пришла в себя, первым делом попросила у матери зеркало. Глянула и не поверила: не человек это, а черт.

Волосово освободили 27 января. В этот день Надежда встретилась с генералом Федюнинским. Его солдаты вытащили Надю из подвала, оказали первую помощь. По приказу генерала девочку отправили сначала в полевой госпиталь, потом в Ленинград. Только через шесть месяцев лечения Надя вернулась домой.

И снова Терехов

Началась мирная жизнь. Для всех, но только не для нашей героини. История с расстрелом облетела все центральные газеты страны, о чудом выжившей девушке писали в книгах. Как оказалось, читали их и Надины палачи.

Те, кто издевался над пленными в гестапо, кто расстреливал той ночью сотни волосовцев, жили себе преспокойно, только под чужими фамилиями. Надежда была свидетелем тех преступлений, человеком, который мог опознать своих палачей. Они выследили ее, это было не так и трудно. Через подставных лиц пытались отравить. Но Надя и выжила и на этот раз.

После было замужество, рождение двоих детей, несколько лет жизни на Кубани и Украине, работа на шахте, второе замужество.

Возвращение после долгих скитаний в Ленинградскую область. Только теперь не в Волосово, а в Тосно, где обосновался брат Виктор.

Наш городок принял Надежду Ивановну не ласково: работы не было, жилья не давали, не прописывали. Попрекали тем, что была в оккупации. Несколько лет вместе с детьми и матерью мыкалась по девятиметровым комнатушкам. А когда жизнь более-менее наладилась, о себе снова напомнили военные годы.

Через шестнадцать лет после того расстрела Надежду Ивановну нашел Терехов. Тот самый, что жал на курок, а после добивал девчонку сапогами и прикладом винтовки. Он отыскал ее дом. В калитке они и столкнулись.

– Друг друга мы не узнали, – вспоминает Надежда Ивановна. – Он спросил, не я ли Надя. Я почему-то ответила, что нет, она будет только через три дня. Долго я думала-вспоминала, кто же это такой. А потом словно осенило! Терехов!

Дальше начался настоящий детектив. Надежда Ивановна отправилась в милицию, где рассказала свою историю. Милиционеры устроили на квартире засаду и стали ждать.

Терехов, как и предполагали, явился через три дня. Хозяйка предложила гостю пройти в комнату, сама отправилась на кухню, якобы, наливать чай.

Через мгновение из комнаты послышались крики и шум борьбы, еще через мгновение все было кончено…

Через год Надежду Ивановну вызвали в "большой дом", на опознание. Помимо Терехова на лавке в небольшой комнатушке сидели еще трое знакомых власовцев. Чуть позже нашей героине пришла бумага о том, что все они расстреляны. Расстреляны наверняка.

 

Чтобы узнавать новости быстрее остальных, подписывайтесь на рассылку сайта. Также вступайте в нашу группу в социальной сети «ВКонтакте».

 

Вернуться к списку новостей
Вверх